01.09.1995

СЦЕНА — МОЙ ДОМ

О ПОРЯДКЕ, КОТОРОГО НЕТ

— Если это кому-то интересно, рассказываю: встал, умылся и пошел! Оттого, что я не служащий банка, день на день у меня не похож, не повторяется: я не люблю сидеть на месте, люблю путешествовать по городам и весям. Мой день совершенно нераспланирован, как и у большинства музыкантов и творческих людей во всем мире. Он может начаться очень поздно:
в полдень, в час. Некий полуспортивный старт в виде холодного душа, чтобы сбросить сон. Спорт? Специально не занимаюсь. Время от времени играю в футбол, бегаю рысцой, катаюсь верхом. На машине участвую в гонках на выживание. Все — время от времени, где придется…
Встал и, если под руку попалась гитара, попробовал пару аккордов на гитаре, любимых битловских оборотов, попалось фортепиано — какие-то обороты свои: у любого музыканта есть любимые пассажи. Того немножко, немножко этого, новостей по телевизору ухвачу, мысль какую-то запишу… День, вечер — встречи со знакомыми, друзьями, поэтами, артистами. Все это носит совершенно сумбурный характер, и я тебе не могу сказать, что у меня будет после того, как мы закончим интервью.

— Хорошо, а походы к парикмахеру, к модельеру. Они у тебя запланированы?

— Нет. Никакого плана нет. К счастью, наверное. Мы же не англичане, чтобы каждую пятницу встречаться в определенное время и пить чай. У нас все спонтанно! Парикмахерша, она приезжает сюда сама, когда позвоним. Массажист тоже. Прическа меняется под костюм. Костюмы шью у Вали Юдашкина, чему я несказанно рад.

— Когда же заканчивается твой день?

— Под утро. Обычно часа в три-четыре. Я — сова.

— Засыпаешь мгновенно или прокручиваешь минувший день, анализируешь?

— Ничего я не прокручиваю. Очень много моих забот переложено на супругу, которая одновременно и мой продюсер… Я довольно беззаботный человек, и всегда таким был. Не то чтобы мне ни до чего нет дела, просто, что бы со мной ни случилось, реагирую без паники. Ударился головкой об асфальт?! Бывает… Чужая кровь приносит мне больше переживаний.

СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

— Мои родители, которыми я горжусь, родились в Тульской губернии, в городе Ефремове. А я родился в Москве, в Большом Тишинском переулке. Деревянный купеческий дом. Его уже нет, снесли…

— Большая была у вас семья?

Шесть человек. И на всех — маленькая комнатка. Но потолки были высокие, и отец сделал полати, там мы, дети, и обитали. Внизу еще как-то умещался рояль, родительская кровать…

— Рояль?!

— Да. Семья была музыкальная. Мать всем дала образование, она была педагог. Отец — летчик и мастер спорта по всевозмож-ным видам — от классической борьбы до стрельбы. Он никогда ничем не болел, у него не было медицинской карты, как нет ее и у меня. Зимой и летом он ходил в беретке и плаще. Он и нас, четверых сыновей, держал в хорошей форме. Старший мой брат закончил Центральную музыкальную школу по фортепиано, Аркадий -Консерваторию по валторне, один я, беспутный, — пошел в рок-н-ролл. Все переживали, но в тот момент устоять было невозможно. Ведь во всех музыкальных школах обсуждали свежие новости, что «Битлы» — это в переводе «жуки», а еще ни одной песни никому толком известно не было…
Первая песня «Битлз», от которой помирал в девятом классе и до сих пор помираю, была на немецком языке, кажется, после гастролей в Гамбурге. И я решил, что они вообще поют на немецком! Это был хит «I wanna hold your hand».

Я СВОБОДЕН, Я НИЧЕЙ

— Девятый класс, волна битломании. Я бросаю художественную школу и бегу в МГУ, в общагу. И года четыре, до армии, у меня были временем скитаний по институтским общагам, по разным самодеятельным группам. Считалось, что я профессиональный клавишник… Я заразился духом студенчества! Уже считал себя вечным студентом… Потом встретился на ступеньках Университета с Александром Градским — и появилась группа «Скоморохи». Нам было очень весело, что мы играем из-под полы. Сочиняли довольно лихие вещи, с публикой мы объяснялись эзоповым языком, и это было страшно интересно.

— И песни были основным источником дохода?

— Да, в то время деньги особо и не требовались. Наличные копились у Градского в диване, я об этом много раз рассказывал… Мы жили музыкой. А деньги… На пиво есть, на портвейн, на курево — и хорошо. Иногда чуть загуливали. А в 70-м я ушел в армию, и группа почти распалась. Я все эти два года страшно скучал, умирал. Градский написал мне единственное письмо: возвращайся скорее, все скурвились. Оказалось что я был в группе неким буфером, всех любил и призывал жить дружно. Но увы… И начался период «Аракса», самый удивительный и классный момент в моей жизни. С частью «Скоморохов» мы влились в эту группу, созданную на экономическом факультете МГУ. Кстати, там играли одни армяне! Полный набор западных вещей, но особенно «Араке» прославился тем, что целыми блоками выдавал песни Сантаны, он тогда как раз гремел. Этот счастливый период длился недолго, год, наверное. К этому времени у меня родилась дочь, и я ушел в «Веселые ребята». И понял, что это государственная служба: с утра мы репетировали до двух или до трех, потом шли пить портвейн на железную дорогу. Там у нас был своего рода английский клуб, говорили о музыке. Репетиция кончалась, и мы играли то, что нам нравится. Импровизировали… Мне опять стало неинтересно. И я оказался у Стаса Намина в группе «Цветы». У него такие люди собрались интересные, что я даже не сомневался, где мое место. Стае пришел к Слободкину, который был руководителем «Веселых», и устроил разборку, чтобы тот меня отпустил. Стае никого не боялся, у него все было «схвачено». Он просто выдернул меня в «Цветы». Я оказался в своей рок-н-ролльной тарелке. А через пару месяцев Стаса неожиданно отстранили от руководства группой: у него возникли проблемы с ОБХСС. И никто не мог ему помочь. Нас вызвали на собрание филармонии, чтобы мы выбирали себе руководителя, но ничего из этого не получилось. «Цветы» засохли, я остался не у дел. — Можно было устроиться в ресторан… — Можно. И тогда это считалось езазорным. Многие известные джазмены играли. Но я держал это на крайний случай, и в итоге опять вернулся в «Веселые ребята». Так закончилась моя эпопея. По тем временам мы были передовые, могли из советской песни сделать фирменную. А любой западный шлягер, который мы играли, объявлялся «песней протеста негритянского народа». Мы дрожали, но и удовольствие получали огромное. Иногда на гастролях нас предупреждали: «Сегодня будет первый…» То есть первый секретарь горкома или обкома партии. Значит, нужно было играть потише, какие-то вещи вовсе не петь, вначале выдать побольше военной тематики — «День без выстрела на земле»- и так далее. Репертуар менялся на ходу, на следующий концерт «первый» не приходил, а концертов было три-четыре в день…
Только живьем! Сил хватало на все. С гордостью могу сказать, что закалку я там получил колоссальную, после концертов выпивалось неимоверное количество спиртных напитков, в гостиницу протаскивались девочки, на простынях, через окна. Утром обязательно футбол с местными. И в таком режиме -от полутора недель до месяца. Гастроли…

— Когда ты был более счастлив — тогда или сейчас?

— Одинаково, наверное. Всему свое время. По тем временам не стоит ностальгировать. Хотя и при нашей «кухонной» свободе мы получали большой кайф, читая между строк.

РОМАН С ПУГАЧЕВОЙ

— В «Веселые ребята» Алла пришла не без моих стараний. Я в нее был влюблен просто! И в то, как она пела необычно. Никого и рядом не было. Как она красиво делала глиссандо голосом. А какая драматическая актриса! У меня мурашки по спине… Мы встретились в семидесятых, в Барнауле, на сборном концерте. Увидел, умер сразу. Я влюбился. Стал уговаривать Слободкина, чтобы ее взяли к нам. Хотя раньше мы были против всяких баб, мы так гордились, что у нас одни мужики… Позже я узнал, что не я один в нее влюбился. И руководитель наш влюбился. Она честно отрабатывала, не стеснялась на подпевочках: у-а-у, и сама пела. Потом получила свой первый гран-при за «Арлекино», и Слободкин дал ей отделение. Мы могли вместе пойти в баню, гулять, кирять. А случился раскол: или мы, или она. А наши личные отношения… Ну, целовались по молодости… взасос… в автобусе, на заднем сидении…

ПУТЬ В ЗВЕЗДЫ

— Я выбрал политику, которой горжусь. Опять-таки благодаря моей супруге, которая вынула меня из оркестра и сказала: у тебя есть силы, делай все сам. В ансамбле потихонечку, но верно, все умирало. К тому же, началась перестройка, все ринулись в , сольные проекты, да не у всех получилось. Мне поначалу хотелось «уйти в подвал»: заниматься роком, только роком, о чем мечталось всю жизнь. Но этот путь показался мне бесперспективным, и я начал работать в том же духе, как работал в ансамбле, постепенно незаметно что-то изменяя.
Я не сообщал в газетах, что перестраиваюсь. Работал. Вышло несколько дисков, два CD — «Гостиница Разгульная» и «Во Жизнь Довела». Были сольные концерты с аншлагом в «России», защита диплома в ГИТИСе. Это целый спектакль — «Капитан Каталкин и другие». Сейчас готовится самый главный альбом, но не будем говорить «гоп» раньше времени.

КРИТИКА

— Ты страдал от критики?

— Нет. Один-единственный раз меня раскритиковал в «Известиях» Саша Розенбаум,
в прошлом году. Не знаю, какая шлея попала ему под хвост. Первая моя реакция: брови полезли наверх. От непонимания. И поскольку я пофигист, я бы так и оставил это без внимания. Когда-нибудь при случайной встрече спросил бы его: «Саш, ты что оху…?!» Он написал статью о деляческих нравах на телевидении и упомянул меня: как это Буйнов на эстраде и на ТВ?! А! У него, оказывается, брат — главный редактор музыкальных программ «Останкино». Все ясно… Я прихожу в «Известия», там сидит старая коммунистка, которая мне отвечает: но статья-то верная?! Вы напишите: я не согласен с тем-то и тем-то, но статья правильная. После долгих препирательств наконец-то вышел ответ. И я написал, что Буйнов состоялся задолго до появления брата на телевидении. Причем с братом у меня отношения г всегда были лихие: мы договорились, что он сам по себе, я сам по себе. Даже по-родственному мы встречаемся крайне редко, случайно. С профессиональной точки зрения я его вообще никак не волную, потому что он — прекрасный человек и оченьсчастлив, что не касается эстрады. Говорит, это пауки в банке… До сих пор я теряюсь в догадках, почему Розенбаум так поступил. Если будешь с ним беседовать, спроси…

О СЕКСУАЛЬНОЙ ОРИЕНТАЦИИ

— А еще, я слышал, тебя обвиняли в «голубизне», после появления на сцене в более чем откровенных костюмах…

— У нас сексуального меньшинства сейчас оказалось больше, чем большинства. Я со многими «голубыми» дружу, ведь на сцене их много. Эти костюмы появились, когда я решил, что мне нужно что-то в себе изменить. После костюма «капитана Каталкина», который я очень любил (он удобен был для работы: прыгай, садись на шпагат, обыгрывай как угодно), произошел некоторый застой. Но тут я познакомился с Валей Юдашкиным, увидел что-то такое этакое. И теперь каждый год шью у него несколько костюмов. И когда я появился в сеточке на голое тело, цель была одна — шокировать публику, поскольку это в моем характере.
И было смешно слышать, что этим костюмом я всю нашу «голубизну» убрал. Хотя женщины не были особо шокированы, потому что, как они сами говорят, мужика и в гипюре видно…

САМ СЕБЕ РЕЖИССЕР

— Кто-то лепит твой образ, или ты растешь, как дерево, по интуиции действуешь?

— Сам. Я окончил режиссерский факультет ГИТИСа. Потом с шестнадцати лет скитаюсь по всевозможным музыкальным группам, это все оставило свой след.

— В этом году я оказался на дне рождения у Жириновского и был удивлен, что у него выступали известнейшие артисты: Юрий Антонов, Толкунова, Чепрага. Тебя никогда не звали «большие люди»?

— Были приглашения. Давай без конкретных имен. В этом ничего зазорного нет, я просто дал концерт, не принимая участия в политических дискуссиях. Побеседовал за жизнь с политиками, которых видел по телевизору… Однажды меня пригласили в компанию политиков: не выступать, а просто пообщаться. Сначала это даже польстило, но меня удивило сочетание фамилий. Я мягко отказался. А как-то в предвыборной суматохе, когда было много концертов, я пел на одном, в поддержку демократов, потому что демократия мне все-таки милее, чем фашизм. А через несколько дней получил приглашение на другой концерт. Отпел, ухожу со сцены и вижу, что зрители странно реагируют. Что такое? Оказалось, концерт посвящен другому блоку. И Буйнов выглядел проституткой политической! Поэтому если зовут выступить перед Гайдаром или Жириновским, я рассматриваю это только как коммерческий вариант. Я с политиками не вожусь.

— А хотя бы симпатизируешь кому-нибудь?

— Мне нравятся люди, которые говорят спокойно, уверенно, без паники. Не обещая мне подарков через год. И у нас такие политики есть.

ПРИСТРАСТИЯ

— Я практически не обращаю внимания на еду, непривередлив. Но с утра до вечера, годами, я готов есть морскую пищу просто в неимоверных количествах. Если есть выбор, где-нибудь в ресторане. Или вот на Канары мы съездили, только это. А так, все равно -каша с молоком или картошка.

— Ты любишь принимать гостей?

— Ха!. Я строю «дом дружбы» в деревне Власове. Там будет три этажа, но первые два — без спален, чтобы только гулять, общаться. Огромные окна, холлы. Проект из головы, а потому возникают трудности со строитель-ством. Я хочу, чтобы этот дом был всегда полон. Потом, когда мы помрем, я уже смеялся над этим, пусть это будет школа…

— А как насчет что-нибудь починить, отремонтировать?

— Люблю. Но не процесс, а результат. ‘Я нормальный мужик и могу все починить. Когда я приезжаю к своему знакомому писателю на дачу и что-то там привожу в порядок, то его жена всплескивает руками: Саш, а может, ты и здесь посмотришь? Это мне доставляет маленький кайф. Хотя в последнее время я живу в тепличных условиях: есть и шофер, и повар, и домработница, мне не достается ничего сделать.
Я обожаю технику. С одинаковым уважением отношусь к машине и женщине, для меня это две святыни, и я даже не знаю, что люблю больше: женщин или авто.

— А живопись?

— Нет, это я забросил практически сразу. Чуть-чуть в армии поработал, но это несерьезно: писал «да здравствует», «вперед», рисовал солдат в касках. Наглядная агитация.

— Музыкальные кумиры у тебя есть?

— В наших краях я уже сам должен находиться среди кумиров… А если серьезно, я очень уважаю Аллу, Валеру Леонтьева. Из зарубежных артистов — это незабвенный Элтон Джон, Фил Коллинз, Питер Габриэль.

— О тебе почему-то редко сообщают в светской хронике…

— Я избегаю тусовок, потому что у нас они какие-то все дурацкие. Жалкие потуги на Голливуд. Ты же видел «Кинотавр»?! Капитализм еще не построен, а социализм еще в голове…

НЕКОРРЕКТНЫЙ ВОПРОС

— Извини, Саша, но… какую надпись ты хотел бы увидеть на своей могиле?

— А это для меня звучит вполне нормально. Я думал об этом, но ‘не о том, что будет написано, а что будет сыграно. Когда я был помоложе, дичайшим хиппи и битломаном, я хотел, чтобы на моих похоронах сыграли «Yellow Submarine» или что-нибудь другое из «Битлз». У моего старшего брата на могиле написано «Владимир Буйнов, пианист». По-моему, очень хорошо. Какой смысл писать «народный» или «популярный»?! Хотя забавно было бы сейчас сочинить себе какую-нибудь эпитафию. Наверное, в моих песнях можно найти строчку, выражающую мою сущность, но пока это делать рано. У меня постоянная готовность полнокровно жить, не помню, чтобы депрессия душила. Ну, может быть, чуть-чуть мне сложновато в полнолуние, хочется повыть…

— Что тебе нравится больше: репетиция, концерт или состояние после концерта?

— Интереснее процесс, сам концерт. После него я прошу минут сорок меня не беспокоить, такой я опустошенный… А жизнь на сцене — удивительное чувство, высшее наслаждение. На репетициях я никогда не выкладываюсь, оставляю запал и энергию на старт. Для того, чтобы осталась энергия для главного.

— Ты как-то готовишься к концерту?

— Да. Стараюсь посадить голос, не распеться, а именно добиться чтобы он звучал ниже и похрипатее. Заранее программу концерта я не планирую, не расписываю: пока не увижу публику, не знаю, что за чем буду петь.

— Если у тебя плохое настроение или нездоровится, ты можешь свернуть или вообще отменить выступление?

— Ни нет ни да.. Только летальный исход, а насморки, язвы, гастриты, мигрени в расчет не принимаются. Ни болячек, ни капризов ни себе, ни своему коллективу я не позволяю. Это и называется, наверное, профессионализмом. У меня однажды был кровавый, без кавычек, концерт. Еще в «Веселых ребятах». Что-то с давлением случилось, и у меня кровь из носа пошла. Безостановочно! А я стоял за клавишами. И пришлось работать, руками что-то затыкал. Слава Богу, я не был солистом, не так заметно… Иногда бывает, что так неохота ехать на выступление, еще дня за три до него, но тогда я иду на преступление против себя: выпиваю стакан крепчайшего кофе, сердце выскакивает. Это единственный наркотик, который я себе позволяю, чтобы взбодриться, вообще-то я кофе не пью. И не курю почти что.

— Многие «звезды» придирчиво оговаривают в контракте все условия, вплоть до любимой марки пива. Ты из их числа?

— Обязательно. В этом никакого пафоса нет. Когда я начинал сольную карьеру, мы ездили по разным гостиницам. Целый день в номере, потому что на улицу выйти нельзя: узнают, пристают. А хочется посмотреть, воздухом подышать. Нет, маешься в четырех стенах… И помню, кажется, в Братске произошел комический случай: перед выездом на концерт в мой номер стало ломиться лицо кавказской национальности: «Мнэ нужэн Саша…» Я хотел открыть, жена не позволила: он стоял с кинжалом. Пришел наш охранник снизу. В итоге он мне этот кинжал подарил, и я с ним выступал в «Каталкине». Артисту нельзя жить в обычной муниципальной гостинице, сейчас я оговариваю: загородный дом или дача. Иначе просто не высунуть носа. Это такое же нормальное условие, как количество микрофонов на сцене.

А ДАЛЬШЕ?

— Я думал, чем буду заниматься, когда сойду с Олимпа. Скорее всего, займусь преподаванием. Может быть, даже с детьми. Сейчас только ради интереса делать этого не хочется. Я болен сценой. Это мой дом. Коммерцией заниматься не буду. Первая и последняя моя сделка была, когда Саша Барыкин сказал мне, что можно джинсами фарцевать. Я взял на гастроли десять пар, хотел по десять рублей с них наварить, в конце концов отдал их барабанщику, и тот успешно продал… Так что, буду сеять разумное, доброе, вечное…

Владислав ВАСЮХИН

Источник: «Hi-Fi & Music»