01.04.2000

ЖЕСТКОСТЬ. И НЕ ПУТАТЬ С ЖЕСТОКОСТЬЮ

Мне очень удобно было сниматься в рыцарских доспехах XVII века — я себя ощущал настоящим героем. Неловко почувствовал в форме милиционера 50-х. И очень здорово и легко мне было в форме летчика. Ведь o как угадали! Мой отец — летчик штурмовой авиации. Он прошел всю Великую Отечественную войну, с ранениями, от Москвы до Берлина и вернулся домой майором. Эта форма как с его плеча.

Военная одежда — жесткая одежда: и ремни, и портупеи, и камуфляж — это милитари стайл. И она мне нравится, хотя в повседневной жизни я предпочитаю спортивную, свободную и легкую. Но если на тебе форма — это еще не значит, что в ней позволено быть жестким и жестоким. Скорее от тебя ждут настоящих поступков настоящего мужчины.

Настоящий ли я мужчина? Об этом надо спрашивать женщин. По крайней мере мне так кажется. Моя мама говорила, что мужчина должен быть чуть красивей обезьяны. А вы спросите у моей жены. Алена — настоящая женщина. И в ней есть самое главное: она умеет любить. Глубоко и серьезно. И долго.

Я на жестокость не способен. Вот жестким могу быть. Профессия требует от меня не жесткости, а скорее умения общаться — с авторами, музыкантами, зрителями, журналистами. Быть где-то даже психологом. Хотя в жизни иногда возникают ситуации, когда просто необходимо даже близкому человеку врезать, приведя его тем самым в порядок. Такая жесткость имеет право на существование. И подобным образом мне приходилось быть жестким с друзьями, которые опускались на моих глазах. Когда уже ни уговоры, ни разговоры не помогали, когда друга можно было выручить, не соболезнуя ему, приходя с бутылкой, а наоборот — выбрасывая все к чертовой матери или ссаживая его с иглы… Здесь надо уметь быть жестким.

Самая жесткая и ненавистная мне музыка — хэви металл. Почему ненавистная? Долго слушать ее не могу — от силы одну-две песни. Хороша музыка красивая, вызывающая какие-то ассоциации, а хэви металл — какой-то остаток от хард-рока. Как мне кажется, это более примитивный хард-рок, поскольку там даже не нужна гитара с шестью струнами — достаточно двух плюс хорошая техника медиатором.

В моем репертуаре есть жесткие песни. Самая жесткая — это скорее всего «Падают листья». Песня о времени, о безвозвратно ушедших друзьях, которых мы вспоминаем, когда их рядом нет. О том, что время бежит, мы друзей теряем и все равно не успеваем жить. В жесткие жизненные ситуации мне приходилось попадать не раз. Например, однажды я оказался рядом с угонщиком машины. И когда, на меня уже была направлена пушка, я, смотря в эту страшную черную дыру, вдруг понял, как в жизни все относительно. И что дороже жизни у человека ничего нет.

Другая жесткая ситуация была со мной в армии. Как и многие военнослужащие, я иногда сидел на гауптвахте. А человек, который охранял там осужденных, просто издевался над всеми солдатами. Ему было лет восемнадцать, он только пришел со школьной скамьи, но уже имел неограниченную власть над людьми. И получал садистское удовольствие, унижая солдат. Кличка у него была Шмонок — от слова «шмон». Меня он выделял среди всех. И постоянно продлевал мое задержание, добавляя то пять, то десять суток. Бывало, что на гауптвахте я проводил около месяца — больше по уставу не положено. Например, когда во время перекура сигаретка шла по кругу, он, наблюдая за нами, стоя с карабином в сторонке, прерывал перекур именно тогда, когда наступала моя очередь покурить, и говорил, что Буйнову добавляется еще десять суток ареста за курение. Представьте, что творилось у меня внутри! Но, естественно, я не выступал, потому что понимал, что он меня провоцирует.

Эта ситуация жесткая еще и потому, что я, помалкивая, вынашивал план убийства Шмонка. Сейчас, спустя много лет, вспоминать это почти весело, но тогда я был настроен настолько серьезно, что ни с кем, даже со своими друзьями-бойцами, не делился. У меня был план, я себе представлял, как и где встречу этого Шмонка, отберу у него карабин, поиздеваюсь над ним перед теми заключенными, которых он водил на работу, и расстреляю. Это можно было сделать легко — щуплый Шмонок был трусом. Но с властью. Чем все закончилось? Дело было перед дембелем, был апрель — май, я ведь майского призыва. И когда я уже был готов привести свой план в действие, встретил старшину Завьялова, служившего на гауптвахте, который стал приглашать меня навещать его после дембеля, он и уточнил, что, иначе чем в гости, на гауптвахту мне попадать никак нельзя, потому что потом только дисциплинарный батальон. После разговора со старшиной я поделился задуманным с другом. И лучший друг меня отговорил совершать преступление — чтобы сесть из-за дурака за решетку, испортив этим всю свою жизнь.

Кстати, в армии я служил водителем и очень люблю автомобили. Люблю сам быть за рулем. Авто ведь как женщины… Они должны быть разные. И с разными характерами. Есть такая машина «ленд крузер». Вот она жесткая. Она сильная, вернее, не она, а он сильный, он, «ленд крузер», он мужик. Рабочий, классный, спасал меня много раз. Я живу за городом, и погода бывает разная, и дороги разные, он мне всегда помогал. Все-таки вездеход. А есть машина что-то вроде лимузина — «понтиак боневиль», я его обожаю за то, что он такой американец… но это скорее автомашина, это она. Потому что она капризная, красивая, удобная, она не жесткая, в ней ощущения другие, в ней не хочется спешить…

А вообще, жесткость не спутать бы с жестокостью. Я всегда против жестокости. Имя Александр по-гречески значит «защитник». И я всегда выступаю от своего имени. Кроме того, отец и мать меня всегда учили, что главное — это защита слабого. Порой даже жесткая.

Чувство патриотизма и защита слабого — вот настоящий удел настоящего мужчины. Мужчины-романтика. А небо и море — та самая романтика, которая привлекает всех: и мальчишек, и взрослых мужчин, потому что мы, несмотря на жесткость жизненных ситуаций, остаемся романтиками до конца.

Источник: «Лица»